Юрке казалось, что поезд идет очень медленно. Если бы он мог, то побежал бы впереди него. Потому что надо успеть… Его должны были уже скоро освободить, когда пришло то роковое письмо: заболела мама. Сестра написала. Впервые за эти семь лет. Никогда до этого Нюрка не чиркнула ни строчки. Он не обижался, знал, что виноват. А вот мама писала постоянно. И Юрке казалось, что от ее писем пахло молоком, и медом и домашним хлебом. Что же он натворил? Зачем связался с Генкой и компанией… Жить красиво захотел. А из-за них человека не стало. И свободы тоже. И только там, за решеткой, понял Юрка главное: нет ничего дороже сердца матери. Подумал — и сразу словно увидел ее, Евдокию Захаровну. Строгую, в платочке, с натруженными руками — много работала. А потом, когда отца не стало, одна тянула его и сестренку. Еще когда он по первости с Генкой связался и приходил домой навеселе, мать молча убирала за ним, спать укладывала. Всегда ждала. А когда о нем плохо говорить стали, защищала. Однажды Юрка шел шатаясь, по мостику через речку, да не удержался. А мать на берегу была. И за ним бросилась. Она всегда за ним бросалась и выручала его, непутевого. И часто сидела с ним, пока он спал. Молилась. Руку ему клала на лоб. Рука была прохладная и пахла травой. Сколько раз, лежа в камере, Юрка представлял, как подносит эту руку к губам. Как просит прощения за все.
…Скоро его станция. Юрка пригладил волосы перед зеркалом. Глаза другие стали. Колючие, как острые льдинки. Он вспомнил, как мать вытаскивала его из разных передряг, а однажды вообще взяла на себя его преступление: Выгородила его, сутки в камере отсидела вместе с другими преступниками, а он прятался на даче. Тогда все обошлось, его отпустили. Вот, когда надо было браться за ум! Мать предупреждала: «На те же грабли не наступай! Я уже не смогу тебе помочь!» Он растоптал ее сердце! На вокзале Нюрку он узнал сразу. Хотя сестра совсем взрослая стала. Лицо ее было заплаканное:
— Мама, Мама не… — схватил ее за руку Юрка, чувствуя, как холодеет все внутри. — Еще нет. Она сказала, что тебя дождется. Обязательно. Хотя врач говорит, что это чудо, что она все еще живет. В ней словно жизни-то нет уже. Но дышит тихонько. И все на дверь смотрит. Она тебя всегда так любила, Юрка! — плакала Нюрка, пока они ехали к дому. В двери он не вошел, а влетел — и словно окунулся в сияние материнских глаз. Подбежал, на колени упал. Как мечталось, поднес к губам ее руку. Тот же запах травы, цветов.
— Юрочка, мой, родненький! Вернулся, сыночек. Дождалась. Похудел-то как! Доченька, ты братику щей разогрей и пирожки достань из печки. Отвык, поди, от домашней еды-то. Юрочка… Какой ты у меня красивый. А я все думала, только бы дождаться, еще разочек на тебя взглянуть. Мой дорогой, свет мой, сыночек мой любимый… — шептала мать. Юрка плакал. Сколько лет в невыносимых условиях держался, а тут слезы словно сами полились. Понял он, где кроется секрет счастья, где лежит наш вечный потерянный рай. У материнских ног. У материнской руки.
— Мама! Прости! Ты не оставляй меня. Я без тебя не могу. Ты только живи! Мне ничего не надо больше, слышишь? Мамочка, открой глаза, мама! — кричал что есть мочи Юрка.
…Бежали наперегонки облака. Бежало упущенное сыном время. И не было сил биться дальше у измученного, но такого любящего и всепрощающего материнского сердца…
